Почему авторство — это иллюзия, а успех — всегда общий?

Знаете это чувство, когда хочется подойти к памятнику, плюнуть в бронзовое лицо и заорать: «А где стояла твоя нянька, когда ты лепил это гениальное уравнение? А кто кормил тебя завтраками, пока ты сидел в своей башне из слоновой кости? А где список тех, кто не дал тебе сдохнуть с голоду, пока ты творил?». Вот и я о том же.

Я сейчас скажу вещь, за которую вам, возможно, захочется побить меня палками по голове. Но молчать уже невозможно. Мы живем в мире, где авторское право превратилось в религию, где каждый креативщик с дрожью в голосе орет «украли!», где суды завалены исками о плагиате, а патентные войны сжирают миллиарды. И все это — фарс. Гигантский, жирный, раздутый фарс.

Потому что никакого авторства не существует.

Да-да, я в здравом уме и твердой памяти. Не существует. Есть только грандиозная, невообразимая по сложности сеть сотворчества, в которой каждый из нас — и гений, и дворник, и учитель, и зеленщик с пучком укропа — вплетен в полотно чужого успеха. И чем быстрее мы это поймем, тем быстрее перестанем лететь в пропасть, размахивая флагами собственного величия и требуя дивидендов за то, что просто оказались в нужное время в нужном месте и сумели разглядеть то, что витало в воздухе.

Итак. Речь пойдет о труде и авторстве. Кому принадлежат результаты человеческого труда и кто вправе претендовать на авторство в той или иной творческой деятельности?

Проще говоря: кто чего сделал, и кто у кого украл? И как в итоге это соотносится с благотворительностью?

* * *

Для наглядности возьму пример из милой моему сердцу научной сферы. Жил себе на свете некий английский исследователь по имени Роберт Бойль. В один прекрасный день, когда он задумался над природой газов, его торкнуло: «Если сжимать газ, его давление будет расти ровно во столько же раз, во сколько уменьшился объем. И наоборот: если дать газу расшириться, давление упадет». Работа ученого была чисто экспериментальной и касалась атмосферного воздуха, о чем он и написал в 1662 году в книге «Защита учения об упругости и весе воздуха».

Четырнадцатью годами позже французский аббат и по совместительству физик Эдм Мариотт, ничего не ведая о трудах Бойля, провел схожие опыты, однако более точные и систематические, о чем и сообщил миру в 1676 году в трактате «О природе воздуха».

С тех пор весь научный мир заговорил о законе Бойля-Мариотта, подчеркивая его двойное авторство.

В англоязычной научной традиции его чаще называют просто законом Бойля, отдавая приоритет первооткрывателю. В континентальной же Европе (включая Россию) его называют законом Бойля-Мариотта, признавая заслугу Мариотта, который дал более глубокое и физически полное обоснование, указав на универсальность для всех газов и строгое условие постоянства температуры.

Суть закона такова: Произведение давления газа на его объем постоянно при неизменной температуре. При сжатии газа его давление растет пропорционально уменьшению объема.

Что нам дает эта история? Какую мысль иллюстрирует?

Сегодня в условиях перенасыщенности информационного поля, Бойль с Мариоттом, пожалуй, еще лет триста судились бы друг с другом, отстаивая свои права на авторство, как это делает ныне огромная армия креативного класса, постоянно уличая кого-то в плагиате. Причин две: слава и деньги.

Если устранить обе причины – хотя бы гипотетически, – то сразу станет ясно, что к самому закону природы ни Бойль, ни Мариотт, собственно, не имеют никакого отношения. Их талант и научный подвиг состоят лишь в том, что они оба синхронно продемонстрировали прекрасное умение выхватывать из Платонова эйдоса – мира идей – то, что и без того объективно, однако до сих пор никем не замечено. И все. Причем здесь авторство? Они что, из носа этот закон выковыряли? Сами придумали? Или все же – открыли, обнаружили, засекли?

Давайте споем гимн Антиавторству в противовес пресловутому авторскому праву – вдруг кто услышит, проникнется и подхватит! Споем громко и отчетливо, чтобы в могилах перевернулись все те, кто когда-либо ставил свое имя под чужим открытием — то есть под общим.

Я беру на себя смелость утверждать: единственное авторство, которое имеет смысл — это авторство Божье. Все остальное — попытки приватизировать общее. Есть лишь невероятно сложно устроенный совместный труд, где каждый подталкивает друг друга локтем в бок, создает благоприятную атмосферу, тащит на плечах, подкладывает соломку — и лишь тогда особо зоркий и чуткий замечает то, что давно уже просвечивает сквозь ткань реальности. Он подглядывает в замочную скважину горнего мира идей, хватает оттуда кусок Истины и бежит вниз с криком «Эврика!». А за ним уже несутся толпы соавторов, последователей, интерпретаторов, критиков и просто зевак, без которых этот кусок Истины так и остался бы непереваренным и мертвым.

Любое открытие — это сотворчество. И соавторы эти часто неидентифицируемы. Этих неизвестных героев – тьмы. И совершенно некорректно вешать табличку «первый» на одного, потому что где-то на задворках истории тихо заплачет семья, воспитательница из детского сада, школьный учитель, наставник в кружке, друзья, сформировавшие среду интересов... Да мало ли кто еще! Зеленщик, который вовремя подсунул свежий укроп, повлиявший на химический состав организма и ясность мысли! Гаишник, который вместо штрафа помог поменять колесо! Вычислить это? Рассчитать долю участия? Невозможно. Доля человечества в каждом человеке размыта до полной неразличимости.

Об этом парадоксе, между прочим, стеснительно бормотали многие умные люди из прошлого. Идея о том, что вклад отдельного человека в конечный продукт — штука эфемерная и неизмеримая, мучила экономистов давно. Особенно горячо это обсуждалось вокруг трудовой теории стоимости: ну нельзя свести стоимость продукта только к затратам труда конкретного дядьки! Не лезет оно, хоть тресни.

Давайте пробежимся по тем, кто подбирался к этой истине, но, как правило, пугался и отступал в кусты привычных догм.

Адам Смит (1723–1790)

Шотландский моралист и отец-основатель экономики в своем труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1776) честно пытается разобраться с природой стоимости. И приходит к выводу, который его самого, кажется, слегка напугал: в развитом обществе цена товара не равна труду, затраченному на его производство. Она распадается на три части — зарплату, прибыль и ренту. И все, привет. Попробуй теперь выдели, сколько тут трудового вклада, а сколько — просто потому что земля твоя и ты можешь драть три шкуры за аренду. Это косвенное признание того, что вклад одного труда выделить невозможно. В сложной экономике цена и вклад состоят из разных компонентов, которые невозможно свести к единому знаменателю простого труда.

Мистер Смит даже берет наглядный пример — грубое шерстяное пальто простого поденщика. Он начинает распутывать ниточку: «овчар, сортировщик шерсти, чесальщик, красильщик... прядильщик, ткач, валяльщик...» — и это только начало. А еще купцы, носильщики, матросы, привезшие краски из далеких стран. Итог: никто из этих людей в одиночку пальто не сделал. Продукт — общий. Выделить вклад одного — невозможно, потому что это результат общественного разделения труда. Точка.

Карл Менгер (1840–1921)

Основатель австрийской школы экономики, рассуждая о совокупном труде и творческом вкладе поколений в создание пуговицы, поступил проще и изящнее. Он заявил: да ну ее, эту объективную стоимость, забьем на нее! Стоимость — штука субъективная. Сколько человек готов отдать за дом, столько он и стоит. А труд каменщика ценится ровно настолько, насколько людям нужен дом. Все, вопрос снят. Теперь мы так и живем: рынок решает, а справедливость — понятие растяжимое.

Фрэнк Найт (1885–1972)

Американец с железной хваткой. В своей знаменитой работе «Риск, неопределенность и прибыль» (1921) он ткнул пальцем в главную проблему: будущее непредсказуемо. А раз так — заранее рассчитать вклад каждого участника производства невозможно. Никак. Поэтому и появляется предприниматель — тот самый скользкий тип, который берет на себя риск и функцию «измерения». Его прибыль — это плата за то, что он суетится и гадает, кому сколько причитается, в условиях, когда точный подсчет невозможен. И вот уже труд каменщика стоит не столько, сколько рынок готов платить, а сколько предприниматель назначит. Тоже выход, но какой-то... шершавый. Чикагская школа. Чего хотите?

Рональд Коуз (1910–2013)

В дело пошли Нобелевские лауреаты. В статье «Природа фирмы» (1937) выдающийся экономист задает простой, как лом, вопрос: если рынок — идеальный механизм, то нафига нужны фирмы? И сам же отвечает: потому что договариваться с каждым работником на каждую операцию — дорого. Это требует затрат, которые Коуз назвал трансакционными издержками. И главная статья этих издержек — сложность измерения вклада. Проще говоря, внутри фирмы мы плюем на точные расчеты и распределяем ресурсы по команде, потому что пытаться посчитать истинный вклад каждого на рынке — это верный путь к разорению. Проще и дешевле сделать вид, что мы знаем, кто сколько стоит.

Йорам Барзель (род. 1931)

Израильско-американский экономист, который дожал тему стоимости до предела. В книге «Экономический анализ прав собственности» (1989) он математически доказал то, о чем догадывались многие: измерить все полезные свойства труда работника или товара — задача с запретительной стоимостью. Мы никогда не измерим интенсивность, креативность, бережливость, лояльность. Мы платим за «рабочее время», но покупаем при этом черт знает какой набор характеристик. Барзель чеканно формулирует: «Поскольку измерение всех атрибутов благ и услуг... сопряжено с большими издержками, полная спецификация прав их использования оказывается невозможной». Иными словами, мы всегда работаем в тумане.

Армен Алчиан и Гарольд Демсец

В своей программной статье «Производство, информационные издержки и экономическая организация» (1972) эти ребята ввели понятие «командное производство». Суть гениальна в своей простоте: продукт часто создается командой, и общий результат больше суммы результатов каждого по отдельности. Но именно поэтому определить индивидуальный вклад каждого — невозможно. Это порождает проблему «безбилетника» — того самого, который любит сачковать, делая вид, что работает. И чтобы хоть как-то контролировать этот бардак, приходится нанимать менеджера — специально обученного человека, который будет следить и делать умное лицо, раздавая пинки и пряники.

Все перечисленные господа проблему видели. Видели отчетливо. Но что они предлагали? Подстроиться. Оптимизировать. Найти компромисс. Укрепить здание, которое трещит по швам. Они вносили посильный вклад в идеологию потребительства и стяжательства, вместо того чтобы замахнуться на новое. Вместо того чтобы спросить: а может, сама постановка вопроса неверна? Может, не надо мерить, делить, присваивать и судиться? Может, пора вылезать из этой песочницы?

Из всех, кто пытался мыслить иначе, на ум приходят двое.

Один — Карл Маркс, который, при всей своей навязшей в зубах риторике, все же пытался докопаться до сути эксплуатации и предлагал кардинально перекроить отношения. Он сделал попытку создать проспективную теорию, определившую ход исторического процесса. И во многом ему это удалось: марксизм стал «не догмой, а руководством к действию» Но его, как водится, затаскали по митингам и упростили до лозунгов.

Второй — русский священник, философ и экономист отец Сергий Булгаков. Человек, который в 1912 году, когда мир сходил с ума от индустриализации и погони за прибылью, написал «Философию хозяйства», книгу, оставшуюся незавершенной. Ее до сих пор мало кто прочел, но она, возможно, важнее всех учебников по экономике, вместе взятых.

Булгаков видел в экономике не обмен ресурсами или погоню за выгодой, а хозяйство, понимаемое в подлинно аристотелевском смысле — как деятельность по обустройству дома, по превращению мертвой материи в живую, по очеловечиванию природы. Он оперировал понятиями «живое» и «неживое» и рассматривал все человечество как единую трудовую общину, занятую грандиозной задачей: воскрешением мертвой материи, введением ее в поток жизни.

«Хозяйство есть творческая деятельность человека над природой; обладая силами природы, он творит из природного материала, создавая как бы новый мир, неведомый природе, — царство культурных форм».

Труд для мыслителя есть трансцендентальная функция.

«Всякое хозяйство имеет свою основу в физиологическом процессе обмена веществ, в котором живое тело усваивает себе мертвую материю, превращая ее в живое тело, или, иначе, воскрешает мертвую материю, вводит ее в поток жизни».

Слышите? Это не про ВВП и биржевые индексы. Это про космическую миссию человечества, потому что через труд человек соединяет себя с мировым целым. Это про то, что труд — не просто способ заработать на хлеб насущный, а попытка соучаствовать в божественном творении.

«Философия хозяйства» Булгакова важна тем, что это единственная в XX веке попытка создать духовную философию экономики.

• Если Адам Смит спрашивал: «Как создать богатство народов?»
• Если Маркс спрашивал: «Как эксплуатируется рабочий?»
• То Булгаков спросил: «Имеет ли смысл вся эта суета с производством и потреблением с точки зрения вечности?»

И вот сегодня небольшая группа энтузиастов из Института научного продюсинга пытается реанимировать эту традицию, работая над созданием теории Экономики витальности. Исследователи задумались над тем, что же составляет основу человеческой деятельности с точки зрения духовной науки? И поставили для этого мысленный эксперимент: «Что, если бабахнет? Что, если Апокалипсис случится прямо завтра, и вся наша цивилизация с ее биржами, банками и корпорациями превратится в пыль?» – спросили они себя. Ответ оказался пугающе простым: у выжившего человечества будет два пути.

Первый — попытаться реставрировать старый мир, отстроить заново те же самые привычные конструкции. Второй — попробовать создать новый мир, где будут работать совершенно другие принципы, где экономика превратится в подлинное хозяйство, а отношения между людьми перестанут измеряться деньгами. На первом пути нас ждет неизбежный повторный крах. На втором — призрачный шанс на развитие. Второй путь – предпочтительнее.

Но вернемся к теме творчества и авторства А также – к соавторству, то бишь той самой размазанной субстанции, которую мы пытаемся приватизировать и отнять у тех, кому она по праву принадлежит.

Вот вам живой пример. Сидит себе, значит, мать-одиночка Джоана Роулинг в кафе и кропает книжицу про волшебников для своей дочери. Ну, сидит и сидит. Что такого? Ей очень нравится этот процесс. У нее даже нет договора с издательством. Она просто пишет в свое удовольствие историю про мальчика со шрамом – в свободное от бытовухи время.

Закончив рукопись «Гарри Поттера и Философского камня», она без особых надежд на «бриллинтовый дым» разослала ее литературным агентам и издателям. Пришла дюжина отказов. Некоторые даже советовали ей найти нормальную работу и больше не заниматься ерундой.

Согласилась на публикацию только крошечная контора Bloomsbury. И то, говорят, лишь потому, что дочь председателя издательства Алиса Ньютон, прочла первую главу и потребовала продолжения. Дальше вы знаете: тиражи, переводы на все языки мира, фильмы, миллиарды, всемирная слава.

Вопрос на засыпку: какова была бы судьба Джоаны Роулинг, если бы не Алиса, не издатель Ньютон, не гениальные продюсеры, снявшие фильмы, не армия маркетологов, не миллионы фанатов, создавших культ? Если бы не сказки, которые ей читали в детстве? Если бы не учителя, привившие любовь к литературе, не общество, которое сформировало ее как личность?

Правильно. Не было бы никакой судьбы. Сидела бы Джоана со своей рукописью в кафе и дописывала бы ее до конца своих дней, пока внуки не выбросили бы ее бумаги на помойку.

И вот это «не... не... не...» — и есть тот самый неуловимый, размазанный по миру соавторский вклад. Это уже не экономика в современном понимании. Это хозяйство, где все должны друг другу по умолчанию, по факту рождения в этом мире. И пусть коробит от такого соседства высокого и бытового. Покоробит — и перестанет. Иначе нам никогда не разобраться в том, откуда на самом деле берутся великие книги, открытия и вообще — люди.

В рамках теории Экономики витальности труд понимается не как принудительная обязанность человека, а как подлинное проявление его свободы и способ обретения смысла жизни. При рассмотрении в духовном измерении такой труд приобретает характер жертвы, то есть становится осознанным даянием, которое человек приносит миру. Звучит почти как ересь с точки зрения классической политэкономии.

Мы утверждаем, что труд — это не проклятие, не способ отбыть номер на заводе, не повинность перед государством и не навязанная обществом обязанность. Труд — это потребность. Базовая, сиречь витальная, как дыхание, как сон, как желание жрать, простите за физиологичность. Но если еда нужна, чтобы не сдохло тело, то труд нужен, чтобы не сдохнуть душе.

Настоящий труд всегда доброволен. Это акт свободы. Это принципиальное отличие от рабской подневольщины, от работы на дядю из-под палки, от «от звонка до звонка» с тоской в глазах. Труд — это когда ты сам выбрал, сам решил, сам встал и пошел делать. И в этом смысле труд — важнейшая составляющая экономики, но не потому, что создает прибавочную стоимость, а потому, что создает человека.

А если мы залезем повыше – в сферу духа, – то там труд и вовсе преображается. Он становится жертвой. Не каторгой, не повинностью, не тяжкой ношей, а именно даром. Осознанным, благоговейным даром, который человек приносит — Богу, миру, обществу, семье, любимой женщине, наконец. И чем выше мотивация, тем ближе труд к этому идеалу.

И если мы это осознали, то можем разглядеть отблески этой жертвенности даже в самых нижних этажах материального мира, где хозяйничают телесные потребности – те самые, на которые обычно только и обращают внимание современные экономисты, и где человек просто стремится эти потребности удовлетворить.

И тут мы вплотную подходим к интересному вопросу. А что делать, если человек трудится, но при этом вроде бы ничего для общества не производит, не получает в итоге ни признания, ни денег, ни каких-либо других компенсаций? Как это понимать?

Представим себе человека, увлеченного хобби. Скажем, он мастерит миниатюрных оловянных солдатиков. И готов часами, совершенно бескорыстно, корпеть над ними: создавать модели, отливать их, а потом сидеть с микроскопом и тонкими кисточками разрисовывать эти крошечные фигурки. Скажите на милость, какая такая общественная необходимость заставляет его это делать? Денег за это он не получает, наоборот – сам вбухивает кучу средств, чтобы купить тот же микроскоп, соорудить вытяжку, приобрести специальные формовочные материалы и металл для плавки. И инвестициями это не назовешь, потому что работа нашего домашнего умельца полностью выпадает из сферы производства общественных благ и товарно-денежного обмена, а значит – никакого дохода и прибыли здесь не предвидится. Так это труд или уже не труд?

В физике, как мы помним, работой не считается усилие, если предмет не сдвинулся с места. Вот и экономисты, которые крепко повязаны производством продуктов и товаров, такую деятельность, пожалуй, назовут как угодно – увлечением, досугом, занятием, времяпрепровождением, – но только не трудом. Для них это что-то побочное, несерьезное. Однако любой простой, здравомыслящий человек, чей взгляд еще не зашорен теоретическими догмами, ясно видит: это труд. Кропотливый, тяжелый, требующий усидчивости. Сама природа этого занятия, внутренняя правда процесса, требует от человека именно труда. И что же делать с этим противоречием?

Чтобы разобраться, нам нужно пристальнее всмотреться в душевно-духовную составляющую труда, в его мотивационный прообраз. Понять, какие сложные, комплексные мотивы движут человеком на самом деле. Что заставляет его браться за дело, вкладывать силы, энергию, знания? И наконец, увидеть, что же получается в итоге? В чем настоящий результат? Что есть конечный продукт такой деятельности?

На самом деле, изготовление оловянных солдатиков – это не просто чудачество. Это, если вдуматься, рудимент подлинного, настоящего труда в современном мире, где всем заправляют законы бизнеса, рынка и безудержного потребления благ. Островок древнего смысла в море корысти. Этот солдатик — не товар, не продукт для продажи. Это жертва. Жертва красоте, жертва совершенству, жертва внутреннему демону, который требует творить. И пока это есть в человеке — человечество не пропадет.

Поэтому, не боясь показаться пафосными идиотами, мы с коллегами заявляем: бескорыстный труд — вот залог будущего. А не корыстная работа на благо своего корыта. Давайте сформулируем определение полноценного труда.

Труд — это свободная, осознанная и целенаправленная деятельность, которая:

1. Создает блага для мира;
2. Реализует творческое стремление преобразовывать мир;
3. Приносит радость и удовольствие от процесса;
4. Следует осмысленной духовной миссии.

И все это вместе — интегральная витальная потребность человека. Любая редукция, любое упрощение этой формулы превращает труд в работу, службу, вкалывание, халтуру или маету. А нам нужен именно труд.

А теперь — самое интересное. Где в нашем безумном мире, в котором правят бал стяжательство и потребление, еще теплится нежный росточек этого самого жертвенного труда? Где можно увидеть его воочию, пощупать, прикоснуться?

Ответ: в некоммерческих организациях. В третьем секторе. В этих странных образованиях, которые существуют вопреки логике рынка и часто — вопреки здравому смыслу.

Некоммерческие организации — это фабрики по производству будущего. Это места, где сегодня, прямо сейчас, выковывается новый человек и новые отношения между людьми. Отношения, в основе которых лежат эмпатия, братская любовь и социальная ответственность — то есть именно то, что противостоит потребительской культуре – подлинная благотворительность из первого пункта нашего определения, где труд создает блага для мира.

Посмотрите на волонтера, который в свой выходной едет в приют для бездомных животных. Посмотрите на сотрудника благотворительного фонда, который за копейки, а то и бесплатно, организует помощь больным детям. Посмотрите на активиста, который с мешком для мусора выходит в лес, чтобы очистить его от следов пребывания нерадивых туристов. Что движет этими людьми?

Не деньги. Не слава. Не карьера. Что-то другое. То самое, что мы называем жертвенностью. Осознанным даром, который они приносят миру. Да, среди них есть и те, кто получает зарплату, и те, кто совмещает с основной работой, и те, кто живет на пожертвования. Но главный мотор — не финансы. Главный мотор — призвание.

И вот что парадоксально: эти люди, которые трудятся бескорыстно, часто оказываются эффективнее, честнее и креативнее тех, кто работает за большие деньги в коммерческом секторе. Потому что у них есть то, чего не купишь, — смысл.

Миссия НКО, если вдуматься, поистине грандиозна. Эти люди не просто латают дыры социальной сферы. Они создают образцы, модели человеческих отношений будущего. Они показывают, что можно жить иначе. Что не все меряется деньгами. Что можно помогать просто так. Что можно трудиться в радость, а не в кабалу.

Однако для того чтобы эти высокие идеалы могли быть реализованы на практике, необходима поддержка со стороны меценатов, чья благотворительная деятельность также носит по своей сути жертвенный характер и является продолжением той же философии осознанного дара.

Помощь – это тоже жертва, только финансовая. И в этом смысле благотворитель и волонтер — братья по духу. Они играют в одной команде.

Да, до светлого будущего, где жертвенный труд станет нормой, а не экзотикой, пока далеко. До коммунизма или до церкви братской любви Филадельфии, о которой писал Иоанн Богослов, еще топать и топать. И пока мы топаем, проводим эксперименты, натыкаемся на проблемы, ошибаемся, учимся на собственных ошибках и снова топаем дальше, нам нужны деньги. Эти деньги нужны на микроскопы для солдатиков, на бумагу для писательниц в кафе, на корм для животных и лекарства для детей. И вот тут мы упираемся в старую, как мир, проблему: как совместить высокие идеалы с низкой материальной необходимостью?

Ответ, который ученые экономисты, философы, социологи, психологи ищут в ИНАПе, лежит в области переосмысления природы денег. Что такое деньги в экономике витальности? Не цель, не мерило успеха, а просто... инструмент. Топливо. Средство поддержания жизни тех, кто занят жертвенным трудом, чтобы они могли не думать о хлебе насущном и заниматься своим призванием.

Это сложная тема. Очень сложная. И если она вам откликнулась, если вам показалось, что здесь есть зерно, — дайте знать. Ставьте лайки, пишите комментарии. По количеству откликов мы поймем, стоит ли развивать эту тему дальше, раскапывать понятие «деньги» в контексте новой экономики или пока рано, пока не доросли.

Вопрос 1. Вы серьезно считаете, что авторства не существует? А как же Моцарт, Пушкин, Эйнштейн? Они что — не гении?

Гении, безусловно. Но давайте отделим мух от котлет. Гениальность — это способность увидеть то, что другие не видят. Это уникальная оптика, уникальная чувствительность, уникальный дар. Однако то, что они видят — существует объективно, до них и независимо от них. Моцарт не придумал музыку, он ее услышал. Пушкин не изобрел русский язык, он в нем заговорил. Эйнштейн не создал теорию относительности, он ее обнаружил, как обнаруживают новый материк. И каждый из них стоял на плечах гигантов и карликов, впитывал культуру, дышал воздухом эпохи, спорил с современниками. Выньте их из контекста — и гений умрет, не родившись. Так что да, они гении. Но авторство их творений — всегда коллективное.

Вопрос 2. Если вклад каждого размазан и неидентифицируем, то зачем вообще платить людям? Как это работает на практике?

Отличный вопрос, который бьет прямо в цель. Деньги еще не отменили. На практике мы все равно платим — за время, за функции, за результат, за договоренности. Мы не можем не платить, потому что живем в материальном мире, где надо есть и платить за квартиру. Но понимание размазанности вклада меняет сам подход к оплате. Оно делает нас скромнее. Оно заставляет задуматься: а справедливо ли, что дворник получает копейки, а банкир — миллионы, если без чистых улиц банкир не доедет до работы и его бизнес встанет? Оно подрывает идеологию заслуженного богатства. И в перспективе, возможно, приведет нас к каким-то совершенно иным формам распределения, где базовое довольство будет нормой, а сверхдоходы и сверхвожделения — аномалией.

Вопрос 3. Вы говорите об НКО как о фабриках будущего. Но многие НКО — это помойки, где отмывают деньги или просто занимаются бесполезной деятельностью. Зачем их идеализировать?

Я и не идеализирую. Вы верно говорите. Среди НКО, как и везде, полно шлака, проходимцев и откровенных мошенников. Третий сектор — это слепок общества, со всеми его болячками. Но я рассуждаю не о конкретных конторах с громкими скандалами. Я говорю о принципе. О том типе деятельности, который в принципе возможен только в НКО — бескорыстном, жертвенном, ориентированном на помощь, а не на прибыль. Это как говорить о любви, имея в виду разводы и измены. Разводы есть, измены есть, но и любовь — есть. И именно она — вектор развития. Так и с НКО: даже слабые, неказистые, корявые, но работающие на идее, а не на прибыли, они показывают верное направление движения. Они — экспериментальная площадка для экономики будущего.

Вопрос 4. При чем тут закон Бойля-Мариотта? Вы так долго его разбирали, а потом забыли.

Ни в коем случае не забыл. Закон Бойля-Мариотта — это идеальная метафора неявного сотворчества. Два человека, независимо друг от друга, в разное время, с разной степенью точности, подглядели одну и ту же закономерность в природе. И теперь мы пишем оба имени через дефис. А могли бы судиться триста лет, доказывая, кто первый. В науке, слава богу, до этого дошли не сразу, но в искусстве, технологиях, бизнесе — дошли. И теперь каждый младенец с ксероксом норовит засудить соседа за плагиат. История с Бойлем и Мариоттом напоминает нам: истина общая. Открытие — общее. Вклад каждого — размазан. А все, что мы делим, — это слава и деньги. Уберите их — и суды исчезнут.

Итак, давайте попробуем собрать камни.

Мы живем в эпоху гипертрофированного эго. Эпоху, где каждый мнит себя творцом, автором, гением, чьи права священны и неприкосновенны. Мы построили цивилизацию на культе интеллектуальной собственности, патентном праве и священном ужасе перед плагиатом. И в этой гонке за приоритетом, увы, потеряли из виду главное: все, что мы делаем — мы делаем вместе.

В основе человеческого общежития и хозяйства должен лежать труд. Но не тот труд, о котором уже несколько столетий талдычат экономисты-трудовики.

Мы предлагаем взглянуть на труд иначе. Не как на проклятие и не как на способ заработка. А как на витальную потребность, как на проявление свободы, как на жертву, которую человек осознанно приносит миру.

И в этом контексте НКО, третий сектор, благотворительность — не маргинальная причуда, а главная экспериментальная площадка человечества. Именно здесь, в этих неказистых, часто убогих, но живых организациях, отрабатываются модели будущих отношений. Отношений, где главное не прибыль, а смысл. Не стяжательство, а отдача. Не конкуренция, а сотрудничество.

Альтернатива — продолжать лететь в пропасть, убаюканными песнями о величии свободного рынка и священном праве на авторство.

Поэтому краткое назидание.

Не присваивай. Благодари. Помни, что ты — только верхушка айсберга, а под водой — миллионы. И когда в следующий раз поймаешь себя на мысли «я это сделал сам» — остановись и подумай о незримых соавторах. Возможно, именно они тихо встряхнули тебя ровно настолько, чтобы ты смог увидеть то, что увидел. Делай и бескорыстно помогай делать другим!